В самый разгар весны, когда природа точно знает, что холодов уже не будет, оказались мы с отцом неподалеку от озера Дюке. Вокруг километров на сто пятьдесят ни одного поселка – тайга. Единственный признак цивилизации - вертолеты, изредка пролетающие над горизонтом, вдоль второй строящейся ветки газопровода Тас-Тумус – Якутск. Приехали мы ловить знаменитых кобяйских карасей. Рыбалкой это назвать трудно, скорее скоростная заготовка рыбы. Одну единственную сеть длинной двадцать пять метров, с сотой ячеей опускаем в воду между оторвавшимся от дна льдом и залитым кочкарником. Через тридцать минут проверяем. Набиваем два мешка карасями, завязываем и укладываем мешки между кочек. Сверху укрываем их мокрым мхом. Пока это проделываем, опять пора проверять и еще два мешка также уложить. И так проверяем столько раз, сколько нужно рыбы. Сеть снимаем и вешаем сушить. Караси в такой упаковке будут живые суток трое. Еще одну сеть ставим в речку, это на чебака, толстенького, жирного обитателя таежных рек. Эта сеть будет стоять до утра. Потом мы ее снимем, чебаков засолим, а позже вывесим вялиться. Дело к вечеру, сварили уху «по-якутски» - покушали с удовольствием. Что бы себя чем-то занять решили построить скрадки и поохотится на уток. Лужа, размером с футбольное поле, возле которой расположился наш табор, блестела в лучах заходящего солнца как зеркало. Полный штиль, какой часто бывает перед сменой дня и ночи. Летние обитатели тайги уже прячутся в свои норы и гнезда, а ночных еще пугает почти дневной свет. Светло будет почти всю ночь. Но есть время, когда серая мгла «белых» ночей настолько густа, что видеть можно только метров за тридцать. Основная утка уже прошла. Летали небольшие стайки селезней довольные, что освободились от опеки ревнивых уток, уже сидящих на гнездах. Сижу в скрадке – постреливаю. Слышу, из-за моей спины заходит на посадку приличная стая. - Не стреляй – мородок! Кричит из своего скрадка отец. Да я сам бы не стал стрелять. Не слепой, уже вижу, кто летит. Такое трепетное отношение к этой птице в нашей семье сложилось из-за того, что когда-то она якобы меня спасла. Легенда гласит – годика в три я серьезно заболел, ничего не ел, положение было отчаянное. Однажды бабушка сварила бульон из этой вкуснейшей представительницы северных уток, и я его начал пить. А так как птица эта самая упитанная, то бульон был очень питательным и буквально поднял меня на ноги. С тех пор отец перестал стрелять мородков, а когда мы подросли, и нам запретил. Но думаю дело не в этом. В старые, добрые времена чирка-клохтуна, так он официально называется, было очень много. Но эта красивейшая птица, к своему несчастью, улетала зимовать в Китай. Мало того, обожала жить на их рисовых полях. В результате попала под жернова «культурной революции» и была признана у них, как и воробей, вредителем рисовых полей. Результат – почти полное уничтожение. На луже повеселело! Клохтуны устроили настоящий концерт. Утка очень веселая, говорливая и подвижная. Мы просто залюбовались их возней на мелководье. Но в разгар их веселья раздался глухой грохот, утки сорвались с места и умчались прочь. Нам тоже пришлось выползать из скрадков потому, что следом за грохотом, со дна поднялся лед, а наша лужа превратилась в каток. Заварили чай, сидим, беседуем. Слышу лай. Откуда в тайге взяться собаке? Точно лай. Встал, взял ружьишко и отошел от костра метров десять, что бы видно было. Между деревьями замелькало светлое пятно, и на полянку выбежала белая лайка. Замелькало другое пятно, потом появилась якутская, низкорослая лошадка с седоком. Двигались они явно к нашему костру. Я вышел из-за дерева и терпеливо ждал, когда они приблизятся. Собака и лошадь были обычные, зато внешность мужика говорила о многом. Например, о том, что сегодня нам спать не придется. Рожа, по другому не назовешь, у мужика выглядела так - ни одного переднего зуба. Нос и часть правой скулы свернута в результате удара страшной силы в левую сторону. Наверное, доктора рядом не было, поэтому все так и осталось. На правой стороне лба, на площади размером с пятак, пульсировала кожа, что красноречиво говорило об отсутствии в этом месте черепной кости. Недельная щетина непонятного цвета торчала между старыми шрамами. Но самыми страшными были глаза. Пустые, холодные, маленькие глазки, шарившие взглядом по нашему «столу». - Давно за мной кнокаешь?* – повернулся ко мне гость. Однажды, возвращаясь со школы по замерзшему озеру, я провалился под лед. Когда он подо мной треснул и я, раскинув руки, полетел в холодную черную бездну, понимая, что на мне пальто, которое не даст выплыть, душа сжалась в крошечный, как зернышко комочек, тело обдал жар, руки и ноги налились свинцовой тяжестью и что то сковало всю мою волю. Потом я понял, что это что-то было обыкновенным страхом перед реальной опасностью. Потом были и другие случаи, но тот первый запомнился особо. Когда взгляд гостя встретился с моим я ощутил то же, что ощутил тогда, погружаясь в ледяную воду. - Ты бы поздоровался сначала – прикуривая сигарету, спокойно сказал отец. Только услышав, сквозь ватную глухоту, голос отца я начал выходить из оцепенения. - Фраера значит – гость бесцеремонно уселся на бревно. - Слушай. Земляк. Ты говори, что надо и иди дальше, спешишь, наверное – мой страх начал превращаться в незнакомую мне агрессивность. Я многозначительно покачал стволом ТОЗа. - Мандра, рассыпуха есть? – Не обращая внимания на мой жест, проговорил гость. - Что? - Не ботаешь знаца по фени? Ну, бухалово или кайф. Киляю* уже неделю, налей. - Нет у нас водки – спокойно и тихо проговорил отец. - Не заикаешься,* фраер? - Ты, клоун, говорить по человечески будешь? – Я еще раз покачал стволом. - Дуру* убери. Пакши* то у тебя как у бобра*, блезир* опять же, а бухалова нет, значит. Вот так началось наше знакомство. Передавать весь диалог на блатном жаргоне не буду, опишу языком человеческим, нам привычным. Поняв, что водки ему не нальют, гость стал выпрашивать заварку для чифира. Отец почему-то дал ему горсть грузинского. Гость достал свой котелок, зачерпнул из ближайшей лужицы воды и поставил в костер. Отец потихоньку, стал спрашивать, кто, что, откуда. Выяснилось следующее. Зовут Захар, кличка Форшмак. Сидел всю жизнь, если это можно назвать жизнью. В свое время окончил восемь классов, работал на железной дороге. Женился. Однажды придя с работы, застал у жены любовника. Не задумываясь, убил обоих. Сел. В лагере за любую обиду мстил. Не любили его все. Много раз пытались убить. Выживал и опять мстил. Однажды бежал и скрывался почти два года. Грабил, воровал. Попался случайно, во время дебоша в ресторане. Посадили. Опять бежал, но нагнали. Вот тогда прикладами разворотили лицо и пробили череп. Опять выжил. Но здоровья уже не было. Год назад освободили и отправили на вечное поселение. А в тайге оказался потому, что ищет новые покосы. Что тут правда, что ложь, кто разберет? Темна душа у человека, как августовская ночь в тайге. Я убрал с табора топор и все ножи, сложил все это в палатку и сам, с ружьем забрался туда же. Засыпая, слышал все новые и новые «рассказы» нашего гостя о его приключениях. Под утро меня разбудил отец. Теперь он устроился спать, а я уселся с ружьем у костра, сторожить его сон и свою жизнь. Гость наш спал у костра, на куске какого то брезента, не обращая внимания на комаров и утренний холод. Его лайка лежала рядом с хозяином и, когда я шевелился, поднимала морду и наблюдала за мной. Утром гость опять начал канючить выпить, но мы повели себя строже, чем накануне и, наверное, поняв, что теперь можно и получить неприятность, он уехал. Наблюдая его утром, я вдруг понял, что страх мой был напрасным. При свете дня наш гость выглядел жалким попрошайкой, целиком зависящим от чужой воли, в данном случае от нашей, потому, что мы были сильны не только телом но и духом, а в руках у нас было оружие. И все же, еще дня два, передвигаясь по тайге, я невольно озирался по сторонам и реагировал на каждый шорох.
* Кнокать – наблюдать * Килять – идти * Заикаться – врать * Дура – огнестрельное оружие. * Пакши – руки * Бобер – зажиточный * Близир – хороший вид.
